Неточные совпадения
Я думал уж о форме плана
И как героя назову;
Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел всё это строго;
Противоречий
очень много,
Но их исправить
не хочу;
Цензуре долг свой заплачу
И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам;
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!
— Ваше сиятельство, ей-богу, этак нельзя называть, тем более что из <них> есть
многие весьма достойные. Затруднительны положенья человека, ваше сиятельство,
очень,
очень затруднительны. Бывает так, что, кажется, кругом виноват человек: а как войдешь — даже и
не он.
Лицо его
не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у
многих худощавых стариков, один подбородок только выступал
очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы
не заплевать; маленькие глазки еще
не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают,
не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух.
В картишки, как мы уже видели из первой главы, играл он
не совсем безгрешно и чисто, зная
много разных передержек и других тонкостей, и потому игра весьма часто оканчивалась другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым и
очень хорошим бакенбардам, так что возвращался домой он иногда с одной только бакенбардой, и то довольно жидкой.
Не мешает заметить, что в разговор обеих дам вмешивалось
очень много иностранных слов и целиком иногда длинные французские фразы.
Одна
очень любезная дама, — которая приехала вовсе
не с тем чтобы танцевать, по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.] в виде горошинки на правой ноге, вследствие чего должна была даже надеть плисовые сапоги, —
не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша
не забрала в самом деле слишком
много себе в голову.
Он наливал
очень усердно в оба стакана, и направо и налево, и зятю и Чичикову; Чичиков заметил, однако же, как-то вскользь, что самому себе он
не много прибавлял.
Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость, совершенно бескорыстную, чистую подлость,
не основанную ни на каких расчетах:
многие очень хорошо знают, что ничего
не получат от него и
не имеют никакого права получить, но непременно хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашен миллионщик.
Она, то есть порода, а
не юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос
очень много значит.
В последнее время она стала все чаще и больше разговаривать с своею старшей девочкой, десятилетнею Поленькой, которая хотя и
многого еще
не понимала, но зато
очень хорошо поняла, что нужна матери, и потому всегда следила за ней своими большими умными глазками и всеми силами хитрила, чтобы представиться все понимающею.
Наполеон его ужасно увлек, то есть собственно увлекло его то, что
очень многие гениальные люди на единичное зло
не смотрели, а шагали через,
не задумываясь.
— Опять говорю вам, маменька, он еще
очень болен. Неужели вы
не видите? Может быть, страдая по нас, и расстроил себя. Надо быть снисходительным, и
многое,
многое можно простить.
Это была девушка… впрочем, она мне даже нравилась… хотя я и
не был влюблен… одним словом, молодость, то есть я хочу сказать, что хозяйка мне делала тогда
много кредиту и я вел отчасти такую жизнь… я
очень был легкомыслен…
— А я читал. Нынче, впрочем,
очень много нигилистов распространилось; ну да ведь оно и понятно; времена-то какие, я вас спрошу? А впрочем, я с вами… ведь вы, уж конечно,
не нигилист! Отвечайте откровенно, откровенно!
— Да, смуглая такая, точно солдат переряженный, но знаешь, совсем
не урод. У нее такое доброе лицо и глаза.
Очень даже. Доказательство —
многим нравится. Тихая такая, кроткая, безответная, согласная, на все согласная. А улыбка у ней даже
очень хороша.
— Как это вы так заметливы?.. — неловко усмехнулся было Раскольников, особенно стараясь смотреть ему прямо в глаза: но
не смог утерпеть и вдруг прибавил: — Я потому так заметил сейчас, что, вероятно,
очень много было закладчиков… так что вам трудно было бы их всех помнить… А вы, напротив, так отчетливо всех их помните, и… и…
А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит, корыто сама, с своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так и упала на постель; а то мы в ряды еще с ней утром ходили, башмачки Полечке и Лене купить, потому у них все развалились, только у нас денег-то и недостало по расчету,
очень много недостало, а она такие миленькие ботиночки выбрала, потому у ней вкус есть, вы
не знаете…
— Разумеется, так! — ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу
не приходило ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он
очень немного был заинтересован: так
много убыло с тех пор и прибавилось!..
Почтмейстер. Нет, о петербургском ничего нет, а о костромских и саратовских
много говорится. Жаль, однако ж, что вы
не читаете писем: есть прекрасные места. Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом…
очень,
очень хорошо: «Жизнь моя, милый друг, течет, говорит, в эмпиреях: барышень
много, музыка играет, штандарт скачет…» — с большим, с большим чувством описал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?
Княгиня
очень много говорила и по своей речивости принадлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят так, как будто им противоречат, хотя бы никто
не говорил ни слова: она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с новой живостью начинала говорить и оглядывалась на присутствующих, но
не принимающих участия в разговоре особ, как будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.
В Левинском, давно пустынном доме теперь было так
много народа, что почти все комнаты были заняты, и почти каждый день старой княгине приходилось, садясь зa стол, пересчитывать всех и отсаживать тринадцатого внука или внучку за особенный столик. И для Кити, старательно занимавшейся хозяйством, было
не мало хлопот о приобретении кур, индюшек, уток, которых при летних аппетитах гостей и детей выходило
очень много.
Разговор их был прерван Анной, нашедшею общество мужчин в бильярдной и с ними вместе возвращавшеюся на террасу. До обеда еще оставалось
много времени, погода была прекрасная, и потому было предложено несколько различных способов провести эти остающиеся два часа. Способов проводить время было
очень много в Воздвиженском, и все были
не те, какие употреблялись в Покровском.
— Да что же думать? Он (он разумелся Сергей Иванович) мог всегда сделать первую партию в России; теперь он уж
не так молод, но всё-таки, я знаю, за него и теперь пошли бы
многие… Она
очень добрая, но он мог бы…
— Я
очень рад, поедем. А вы охотились уже нынешний год? — сказал Левин Весловскому, внимательно оглядывая его ногу, но с притворною приятностью, которую так знала в нем Кити и которая так
не шла ему. — Дупелей
не знаю найдем ли, а бекасов
много. Только надо ехать рано. Вы
не устанете? Ты
не устал, Стива?
«Без сомнения, наше общество еще так дико (
не то, что в Англии), что
очень многие», — и в числе этих
многих были те, мнением которых Алексей Александрович особенно дорожил, — «посмотрят на дуэль с хорошей стороны; но какой результат будет достигнут?
И действительно, на это дело было потрачено и тратилось
очень много денег и совершенно непроизводительно, и всё дело это, очевидно, ни к чему
не могло привести.
Катавасов
очень любил говорить о философии, имея о ней понятие от естественников, никогда
не занимавшихся философией; и в Москве Левин в последнее время
много спорил с ним.
Перебирая в воспоминании все известные случаи разводов (их было
очень много в самом высшем, ему хорошо известном обществе), Алексей Александрович
не нашел ни одного, где бы цель развода была та, которую он имел в виду.
Никто
не знает, и только лакей хозяина на их вопрос: живут ли наверху мамзели, отвечает, что их тут
очень много.
Очень может быть, что благовидное лицо бабы в калошках
много содействовало тому впечатлению благоустройства, которое произвел на Левина этот крестьянский дом, но впечатление это было так сильно, что Левин никак
не мог отделаться от него. И всю дорогу от старика до Свияжского нет-нет и опять вспоминал об этом хозяйстве, как будто что-то в этом впечатлении требовало его особенного внимания.
— Катерина Сергеевна, — заговорил он с какою-то застенчивою развязностью, — с тех пор как я имею счастье жить в одном доме с вами, я обо
многом с вами беседовал, а между тем есть один
очень важный для меня… вопрос, до которого я еще
не касался. Вы заметили вчера, что меня здесь переделали, — прибавил он, и ловя и избегая вопросительно устремленный на него взор Кати. — Действительно, я во
многом изменился, и это вы знаете лучше всякого другого, — вы, которой я, в сущности, и обязан этою переменой.
Старый же Берестов, с своей стороны, хотя и признавал в своем соседе некоторое сумасбродство (или, по его выражению, английскую дурь), однако же
не отрицал в нем и
многих отличных достоинств, например: редкой оборотливости; Григорий Иванович был близкий родственник графу Пронскому, человеку знатному и сильному; граф мог быть
очень полезен Алексею, а Муромский (так думал Иван Петрович), вероятно, обрадуется случаю выдать свою дочь выгодным образом.
— Пестрая мы нация, Клим Иванович, чудаковатая нация, — продолжал Дронов, помолчав, потише, задумчивее, сняв шапку с колена, положил ее на стол и, задев лампу, едва
не опрокинул ее. — Удивительные люди водятся у нас, и
много их, и всем некуда себя сунуть. В революцию? Вот прошумела она, усмехнулась, да — и нет ее. Ты скажешь — будет!
Не спорю. По всем видимостям — будет. Но мужичок
очень напугал. Организаторов революции частью истребили, частью — припрятали в каторгу, а
многие — сами спрятались.
Говорил
не много, сдержанно и так, что слушатели чувствовали: хотя он и говорит слова
не очень глубокой мудрости, но это потому, что другие слова его
не для всех, а для избранных.
— Ты знаешь, — в посте я принуждена была съездить в Саратов, по делу дяди Якова;
очень тяжелая поездка! Я там никого
не знаю и попала в плен местным… радикалам, они
много напортили мне. Мне ничего
не удалось сделать, даже свидания
не дали с Яковом Акимовичем. Сознаюсь, что я
не очень настаивала на этом. Что могла бы я сказать ему?
— Вы
очень много посвящаете сил и времени абстракциям, — говорил Крэйтон и чистил ногти затейливой щеточкой. — Все, что мы знаем, покоится на том, чего мы никогда
не будем знать. Нужно остановиться на одной абстракции. Допустите, что это — бог, и предоставьте цветным расам, дикарям тратить воображение на различные, более или менее наивные толкования его внешности, качеств и намерений. Нам пора привыкнуть к мысли, что мы — христиане, и мы действительно христиане, даже тогда, когда атеисты.
— Болтун, — сказала о нем Любаша. — Говорит, что у него широкие связи среди рабочих, а никому
не передает их. Теперь
многие хвастаются связями с рабочими, но это
очень похоже на охотничьи рассказы. А вот господин Зубатов имеет основание хвастаться…
— А может быть, чугун пойдет «Русскому обществу для изготовления снарядов» и другим фабрикам этого типа? У нас
не хватает
не только чугуна и железа, но также цемента, кирпича, и нам нужно
очень много продать хлеба, чтоб купить все это.
— Возмущенных — мало! — сказал он, встряхнув головой. — Возмущенных я
не видел. Нет. А какой-то… странный человек в белой шляпе собирал добровольцев могилы копать. И меня приглашал.
Очень… деловитый. Приглашал так, как будто он давно ждал случая выкопать могилу. И — большую, для
многих.
— Похвальное намерение, — сказала Спивак, перекусив нитку. — Может быть, оно потребует от вас и
не всей вашей жизни, но все-таки
очень много времени.
Клим Иванович Самгин мужественно ожидал и наблюдал.
Не желая, чтоб темные волны демонстрантов, захлестнув его, всосали в свою густоту, он наблюдал издали, из-за углов.
Не было смысла сливаться с этой грозно ревущей массой людей, — он
очень хорошо помнил, каковы фигуры и лица рабочих, он достаточно
много видел демонстраций в Москве, видел и здесь 9 января, в воскресенье, названное «кровавым».
Она говорила
не много, спокойно и без необыкновенных слов, и
очень редко сердилась, но всегда
не «по-летнему», шумно и грозно, как мать Лидии, а «по-зимнему».
— Мне
очень лестно, что в Париже, где так
много красивых женщин, на все вкусы, мсье
не нашел партнерши, достойной его более, чем я. Я буду
очень рада, если докажу, что это — комплимент вкусу мсье!
«Московский, первой гильдии, лишний человек». Россия, как знаешь, изобилует лишними людями. Были из дворян лишние, те — каялись, вот — явились кающиеся купцы. Стреляются. Недавно в Москве трое сразу — двое мужчин и девица Грибова. Все — богатых купеческих семей. Один — Тарасов —
очень даровитый. В массе буржуазия наша невежественна и как будто
не уверена в прочности своего бытия.
Много нервнобольных.
Затем он подумал, что Варвара довольно широко, но
не очень удачно тратила деньги на украшение своего жилища. Слишком
много мелочи, вазочек, фигурок из фарфора, коробочек. Вот и традиционные семь слонов из кости, из черного дерева, один — из топаза. Самгин сел к маленькому столику с кривыми позолоченными ножками, взял в руки маленького топазового слона и вспомнил о семерке авторов сборника «Вехи».
— Да я…
не знаю! — сказал Дронов, втискивая себя в кресло, и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я
не радуюсь, а боюсь. Знаешь, человек я пьяный и вообще ни к черту
не годный, и все-таки —
не глуп. Это, брат,
очень обидно —
не дурак, а никуда
не годен. Да. Так вот, знаешь, вижу я всяких людей, одни делают политику, другие — подлости, воров развелось до того
много, что придут немцы, а им грабить нечего! Немцев —
не жаль, им так и надо, им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
Ел человек мало, пил осторожно и говорил самые обыкновенные слова, от которых в памяти
не оставалось ничего, — говорил, что на улицах
много народа, что обилие флагов
очень украшает город, а мужики и бабы окрестных деревень толпами идут на Ходынское поле.
На семнадцатом году своей жизни Клим Самгин был стройным юношей среднего роста, он передвигался по земле неспешной, солидной походкой, говорил
не много, стараясь выражать свои мысли точно и просто, подчеркивая слова умеренными жестами
очень белых рук с длинными кистями и тонкими пальцами музыканта.
У него было
очень много слов, которые он хотел сказать, но все это были тяжелые слова, язык
не поднимал их, и Самгин говорил...
—
Не знаю, чему и кого обучает Поярков, —
очень сухо сказал Самгин. — Но мне кажется, что в культурном мире слишком
много… странных людей, существование которых свидетельствует, что мир этот — нездоров.